Геннадий ГОЛЫШЕВ | videolain

Геннадий ГОЛЫШЕВ

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

 Тигровая падь

Рассказ

  После лихорадочной суматохи, охотничьих сборов, когда до отхода нашего автобуса оставались считанные минуты, когда отрывисто и зло гремели, как кружки и котелки, слова: «Ты спички взял? А соль куда сунул?» — после того, как полурасстегнутый рюкзак вместе со мной каким-то чудом очутился в переполненном автобусе, а затем пассажиры стали постепенно сходить и мы с Прохоровым наконец уселись на мягкие кресла, лишь теперь до меня дошел смысл всего происходящего.

   Когда я собирался на охоту, то легкомысленно сказал своему напарнику: «Хоть к черту на рога!» Но, оказывается, таежная местность, до которой мы взяли билеты, называлась Тигровой падью. Мое напряженное удальство тут же как рукой сняло. Сейчас я предпочел бы ехать в другое место с менее романтическим названием. Я бы вполне удовольствовался какой-нибудь Лисьей горкой или даже Заячьим оврагом. Но переменить сейчас уже ничего было нельзя. Так, наверное, чувствует себя тот, кто спрыгнул с трамплина и должен получше приземлиться, чтобы не сломать себе шею.

   Я много читал об охоте на тигра, и хотя книги хором уверяли меня в том, что тигр на человека, царя природы, первым не нападает, все-таки… Все-таки, оказывается, есть на свете тигры-людоеды, старые, беззубые, больные — с вылинявшей шкурой, которые нападают. Их очень много в джунглях Индии. Но почему бы и не быть им на Дальнем Востоке, в отрогах Сихотэ-Алиня, в этой самой пади, куда я теперь мчался со скоростью шестьдесят километров в час? Определенно, хотя бы один, но есть, и он встретит меня, зевая от долгого ожидания. Представьте, как ваши кости трещат в гнилых челюстях этого изверга, и вы поймете мое состояние и посоветуете никому не встречаться с тигром одному, в глухом лесу, где не позовешь на помощь милиционера.

   Человек я городской и отправился в тайгу с единственной целью — поправить свои расшатанные нервы. Конечно, сам бы я никогда не догадался о таком радикальном способе лечения, если бы не врач. Этот самый врач, которому я до смерти надоел своими визитами и унылыми жалобами на бессонницу, задумчиво посмотрел на меня в последний раз и сказал: «Вам надо хорошенько встряхнуться. Развеяться… Хорошо бы в тайгу. Воздух, прогулки по сопкам…» — при этом он даже зажмурился от удовольствия, такой приятной показалась нарисованная его воображением картина.

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   Теперь, трясясь в автобусе и сжимая между колен ружье, я понял, что врач попросту избавился от своего пациента. В тайге меня сожрет тигр, и нервы мои навсегда успокоятся.

   Я попытался избавиться от грустных мыслей и глянул в окно. Но что увидишь в окно, когда оно заморожено так, что и ночи за ним не заметно? Мой спутник, привалившись ко мне плечом, спал. Он наверняка еще не прочувствовал, куда едет!

   Я стал думать о жизни. Забавная это штука все-таки!.. Куда ни сунься — всюду несуразность, противоречие, которое не сразу возьмешь в клещи логики. Ну, вот хоть мое положение: здравый смысл говорит, что, для того чтобы не бояться встречи с тигром, надо иметь крепкие нервы, такие, как у международного охотника за этим зверем Корбетта. Он их застрелил штук пятьдесят, а то и больше в джунглях Индии. А врач мой каким-то образом внушил мне, что я поправлю свои нервы в тайге, где разгуливают, как люди по бульвару, эти лютые звери. Ну где ж тут логика? Предположим, что я вернусь обратно домой (и вернусь ли?). Я, конечно, сразу заброшу подальше в угол ружье и постараюсь книгами, фильмами, работой стереть в памяти Тигровую падь. А потом что? Опять к врачу, который снова пошлет меня в тайгу, если еще не куда-нибудь дальше. Вообще-то мое положение почти безнадежно: когда человек так напряжен, что боится тележного скрипа, он будет бояться даже в присутствии целой армии врачей собственного голоса. При таком случае надо или умереть, или уже ничего не бояться. Умирать, откровенно говоря, не хочется — и если на то пошло, то в тайге я сам найду и сожру того старого тигра, без соли и перца, сдеру с него шкуру, надену на себя и явлюсь к злодею-врачу в этом диком обличье. Мне терять нечего! Врач поймет тогда, что послал в лес не наивного птенца, поверившего в его возвышенные слова, а мужчину, черт побери! Он забросит тогда свою пропахшую лекарствами палату, свое шарлатанство и займется делом. Да, когда я его хорошенько отделаю, он поймет тогда, что расстроенные нервы — это не гитара и даже не рояль, которые всегда можно настроить. Это посложнее, чем его тупая латынь!

   Я достал из брючного карманчика таблетку и машинально сжевал, чтобы немного успокоиться. Тигр — и таблетка… Ха-ха! Патроны нужны для тигра, а не таблетки. Я ощупал свой рюкзак: заряды были на месте.

   Тут я вспомнил, что охота на тигров по всему Дальнему Востоку запрещена. Вот тоже нелепость! Как будто тигр читает наши газеты и поддерживает по этому случаю нейтралитет. Выходит, ему только и можно нападать, а ты жертвуй своей жизнью, погибай, сохраняй реликтовую фауну. Если уж надо его сохранить для будущих поколений, то лучше сделать для него такую загонку, такое определенное место, где бы он жрал, плодился и не мог при всей своей кошачьей ловкости перескочить через забор. А то распустили его по всему лесу, куда люди едут лечить свои нервы. Я съел еще одну таблетку. Мой сосед проснулся и спросил:

— Который час?

 Зачем тебе это знать?! — вспылил я. — Ты же спишь, а спящему, как и покойнику, все равно, сколько времени.

 Не все равно, — ответил он, позевывая. — Если сейчас два часа, то пора вылезать. А то Тигровую проедем…

   Оказывается, он знал, куда едет. И спал. Странный человек! Совершенно непонятная для меня диковинка. Он стал моим соседом по квартире совсем недавно. Жил один (туманно намекал, что где-то у него есть жена, сын, и они скоро якобы к нему приедут). В гости ни к кому не ходил, и, если бы я сам, из любопытства, к нему не зашел, наше знакомство, наверное, не состоялось бы. Ну что мне о нем сказать?

   Человек он, не в пример мне, полный, даже тучный. Голову поворачивает вместе с туловищем, глаза у него тусклые и всегда сонные. Он никогда не суетится, не повышает голоса и напоминает моржа, греющегося на солнце. Мне кажется, что если бы ему сказали, что на Землю падает Луна, он бы не вышел посмотреть, в какое именно место она падает! Наверное, это отупение у него от каких-то семейных неурядиц, о них он не рассказывал мне, но я почувствовал это и поздравил себя с тем, что до сих пор холостяк. Работает он на огромном МАЗе, и от него всегда пахнет соляром, машинным маслом и железом. Комнату свою он превратил в механическую мастерскую: вместо письменного стола поставил верстак с тисками, на нем кучей навалены разводные и гаечные ключи, всюду лежит несметное количество разных пилок, сверл, гаек, шайб и другого металлического мусора. Однажды я был свидетелем прихода к нему управдома. Стоя на лестничной клетке, я слышал, как подвыпивший управдом орал, что все это барахло он отправит во «Вторчермет», а самого хозяина выселит, если тот не перестанет ночью стучать по наковальне, отчего стоит звон в ушах жильцов всего дома и портятся нервы.

   Из-за этих самых нервов я тоже зашел к Прохорову в первый раз и серьезно спросил:

 У вас не болит голова?

 Нет, — ответил он.

 А у меня — болит. От вашего стука.

 А до моего стука она у вас болела? — спросил он.

 Да, она у меня всегда болит, — ответил я.

 Понятно, — сказал он и продолжал стучать.

 Что вам понятно?! — возмутился я.

 То, что мой стук здесь ни при чем. У вас болезнь от чего-то другого. Советую обратиться к врачу. — Все это он произнес спокойно, даже равнодушно.

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   Его не выселили из квартиры только потому, что он, как выяснилось, был фронтовиком, воевал в армии Рокоссовского, был контужен. И еще потому, что он каждый месяц в своей «мастерской» придумывал какуюнибудь штуку, отчего его старый МАЗ ходил, как новый. Однажды я увидел его портрет в городской газете. Под снимком было сказано, что Прохоров Михаил Иванович — «умелый шофер и рационализатор». Я торжественно принес ему эту газету. Он чистил в это время в своей комнате какую-то железку и не обратил на газету никакого внимания. Я сказал, что клише в газете, как всегда, отвратительное, и мать родная не признает тут своего сына. Он с интересом посмотрел на меня и спросил:

  А вы что, соображаете в этом деле?

Я обиделся и ответил, что, как художник, имею право на такие замечания. Он отложил в сторону наждак и сказал с иронией:

 Не видал ни одной вашей картины. Может быть, вы сразу отправляете свои натюрморты на Парижскую выставку? Или для них специально отвели зал в Третьяковке?

Я удивился, что он знает слово «натюрморт», и скромно ответил:

 Если вы, кроме занятий с металлоломом, находите время побывать в кино, то, надеюсь, заметили, что фасад здания имеет на себе рекламу. Это — моя работа.

Он присвистнул и сказал:

 Так это ваша работа!.. Ну-ну. А я-то думал… Скажите, где вы берете такие необыкновенные краски?

 Почему это — необыкновенные?

В его сонных глазах проглянула усмешка, он сел на верстак, достал пачку «Прибоя», закурил, зажмурился от дыма.

 Сейчас объясню. Как-то я выбрался в кино и видел вашу рекламу. Летний луг. солнце… По лугу идет в светлом платье девушка. Шедевр! Я чуть не прослезился. На другой день проезжал мимо этого же самого кинотеатра. Что за чудо!.. Смотрю — тот же вроде луг, но он уже был похож на старую овчинную шубу, солнце превратилось в пожарное ведро, а девушка — в ведьму из книг для детей дошкольного возраста. Как вам это удалось?

Я подумал над его словами и, по-моему, находчиво ответил:

 Очень просто. Накануне прошел дождь. Рембрандт во время ливня, кажется, не выставлял своих картин на улицу. Понятно?

 Да… — помолчав, заметил он с уважением. — Тут вы, как говорится, попали в десятку. Во времена Рембрандта кинорекламы не было. Ну а краски с тех самых времен остались прежние?

 Именно так.

 И ничего нового не придумано?

 Почему же!.. Есть влагоустойчивые краски, для кораблей, например, но… Завхоз не дает. Дефицит.

 Я не о том! — перебил он меня с досадой. — Вы-то сами думали, как сделать вашу «работу» и влаго- и морозоустойчивой? А?

 А почему я должен об этом думать? Мое дело рисовать. Притом фильмы так часто меняются! У нас мощные киностудии, да еще за границей кое-что покупаем. Тут надо успевать!..

Он нахмурился, посмотрел мимо меня и сказал, как молотком стукнул по лбу:

 А вы знаете, кто изобрел чернила?

Я покачал головой в недоумении.

 Тот, кто очень хотел писать.

   На этом наша беседа кончилась, потому что он снова взялся за наждак, и я его уже не интересовал. В этот вечер он особенно долго, с какой-то яростью стучал, строгал, пилил, за что на другой день получил последнее строжайшее предупреждение от домоуправа. Видно, на него пожаловался кто-то, живущий этажом ниже. Я не жаловался.

   После этой маленькой истории в его комнате несколько дней было тихо, и по ночам я долго не мог заснуть: не хватало стука за стенкой, к которому я, как это ни странно, привык, и он уже мне был необходим, как стук сердца. И, лежа в тихой своей комнате, в тяжелой, тугой тишине, я особенно страдал от одиночества. Мне захотелось услышать чей-нибудь голос, хотя бы шорох, но за прохоровской стенкой было тихо, как в могиле.

   В три часа ночи я встал и постучался к соседу: дверь была заперта. Прохоров, как я узнал наутро, уехал в дальний рейс на своем МАЗе, и всю неделю его не было. В эту пору я и зачастил к врачу. Помню, еще до рокового совета ехать в тайгу он с холодной вежливостью выслушал меня и со вздохом сказал: «Обычная история… Родились вы в яркие годы, когда все строилось, да, увы, хлеба тогда было маловато. Потом вы попали в детдом, жизнь наладилась, появилось довольство, и сразу — война. После войны— карточки… Вы убежали из детдома, беспризорничали. Теперь все это позади. В общем-то в физическом смысле вы неплохо выглядите. А нервы… Что ж — нервы, у всех они есть! Держите их в кулаке, не распускайтесь, женитесь. Какой-то древний мудрец, помню, сказал: «Если до сорока лет комната мужчины не наполняется смехом детей, она наполнится криками безумия». Вы дружите с кем- нибудь?..»

Я сказал ему почему-то о Прохорове.

 Подружитесь с ним… Вообще, черт бы вас побрал! — не сдержался он. — Больше двигайтесь, жизнь — движение…

   Он говорил еще что-то, чего я уже не помню, но важно, что я теперь уже «двигался» навстречу неведомой Тигровой пади. Автобус резко тряхнуло на дорожной выбоине, но спящий рядом со мной Прохоров только промычал что-то и снова захрапел. От его крутого, тяжелого плеча у меня ныла придавленная рука, но я его не будил. Я понимал, что он отсыпается после своего последнего рейса. Сейчас он был не шофером, а пассажиром, и эта новая роль его вполне устраивала. Я не знал еще, благодарить ли мне его или бранить за то, что он легко проделал все формальности с оружием и разрешением на охоту. Я не ожидал в таком увальне встретить отзывчивость, и скорее всего поэтому отдал себя на волю стихий.

   Внезапно, как приговор, прозвучал бесстрастный голос кондукторши: «Внимание, граждане!.. Готовьтесь на выход. Тигровая падь».

   Я толкнул Прохорова в бок, он тут же, всхлипнув спросонья, очнулся, моментально все понял, подхватил свой и мой рюкзаки, и мы вывалились в ночь. Морозная чернота перехватила дыхание. Автобус, помигав красными огоньками, скрылся за темным лесным холмом.

Мы постояли. Прохоров покрутился у дороги, посветил фонариком, нащупал еле заметную, занесенную снегом тропу и пошагал вперед, бросив на ходу:

 До пасеки идти не больше часа. Я тут бывал. Не собьюсь.

«Врет», — почему-то подумал я и сказал вслух:

 Ты здесь не был.

 Я тут целую неделю на МАЗе лес вывозил. Понял?

   На «ты» мы с ним перешли, когда собирались на охоту. Я шел за ним — след в след, тяжелый рюкзак стянул грудь, пригнул плечи и голову. Идти по голой, глубокой, снежной целине было неудобно и странно после ровного городского тротуара. Я видел только колыханье темных штанов своего товарища, всунутых в жесткие, скрипучие сапоги. Пот залил мне глаза, и я ориентировался по слуху — морозный снег хрустел под ногами Прохорова. Пахло хвоей, мерзлыми деревьями. Они были рядом, по краям тропы, и в их тени наверняка бегали уже тигры, обнюхивая наши следы. Мне даже показалось, что я вижу их желтые, яростные глаза. От усталости мне было все равно — сожрут нас эти зверюги сейчас или оставят на потом. Так мы шли целую вечность.

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   Наконец я наткнулся на какую-то темную массу, пронзительно заскрипевшую дверью. Не снимая рюкзака, я повалился на грязный пол избы. Прохоров, нащупав в темноте керосиновую лампу, потряс ее — внутри с легким шорохом плескалась жидкость.

 Бензин с солью, — определил Прохоров, чиркнул два раза спич кой, изба осветилась. В тусклом свете лампы я рассмотрел помещение. В углу стояла огромная каменная печь, черная от сажи. Против нее — кривая, с погнутыми прутьями, железная койка, прикрытая старой соломой. У узкого, как бойница, окна стоял стол с кучей обглоданных костей. Пол из покоробленных, с широкими черными щелями досок был весь в темно-красных пятнах. Сомнений быть не могло — это пятна крови. Я сел на кровать, жалобно скрипнувшую под моим телом. По углам избы пепельным кружевом висела паутина. Резко пахло прокисшими козлиными шкурами и еще чем- то непередаваемым, отвратительным и незнакомым.

Прохоров сплюнул и сказал:

   Совсем недавно тут охотники были. Заготовители. Чуешь, как пахнет? Срам! Это они из козлиной требухи приманку на колонка и норку делали. На печке ее квасили — оттого и вонища… И пол, черти, не помыли — весь в крови, туши тут разделывали. Ну народ!..

   Он нагнулся, поднял с пола козлиную ногу, в сердцах бросил ее в угол и сказал в черное окно:

    А что их-то винить? Шастают по тайге день-деньской, еле ноги сюда приволокут, в это тепло. Тут уж им на вонь наплевать; под кедрой, на снегу много не поночуешь. Рыщут всюду немытыми. Я их дело понимаю: если зверя много — не зевай. Что на уборке хлеба, что тут — одинаково. Пройдет зверь разом, пропустишь — и клади зубы на полку: плана не будет. Заработку — каюк, жена недовольна и… — махнул рукой в пространство.

   От его речи стало спокойнее, обыкновеннее, опрятнее кругом. Подвинув ногой чурбан, он смахнул со стола мусор, постелил газету, положил на нее колбасу. Потом вышел в сенцы, принес дров, набил снегу в чайник и затопил печь. Промороженная, она долго не хотела гореть, и вся изба наполнилась едким, зримым дымом, который погасил невыносимый запах охотничьей «квашенки».

   Как только печь прогрелась, пламя взялось и весело загудело в трубе, чайник посипел и вскоре загремел крышкой.

   Во время чаепития я взглянул на пол и заметил на нем серого, маленького, не больше мизинца, но юркого мышонка. Этот комочек жизни, нимало не смущаясь нашим присутствием и разговором, свободно разгуливал вокруг брошенных рюкзаков, отыскивая съестное.

— Ну вот мы и дома! — весело сказал Михаил Иванович, шикнув на мышонка, на что тот не обратил никакого внимания. — Все как полагается, — говорил Прохоров, прихлебывая чай. — Кошка после охотников сбежала в лес… Вон ее баночка в углу… Да-а, глупый-глупый, а уцелел. Не съела его кошка!

   Этот мышонок был первым настоящим живым зверем, которого я увидел в Тигровой пади. Смешно стало. Разогретый чаем, утомленный дорогой и сумятицей мыслей, я быстро заснул на кровати, куда после слабого сопротивления уложил меня Прохоров, убедительно бурча, что самое любимое его место — на полу, у печки.

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   Встали мы рано, задолго до солнца. Второпях попили остывший чай (Прохоров считал, что мы проспали зорьку и козлы уже ушли с поля). Мы спешно шли и шли по жесткому снегу, пока не рассвело. На развилке лесовозных дорог остановились: Прохоров стал объяснять, куда идут эти дороги, какого направления мне держаться, чтобы не заблудиться. Я настороженно озирался вокруг, плохо слушая его слова. Меня взяло в плен странное и все крепнущее предчувствие, что в этот день со мной произойдет что-то ужасное. От моего прежнего иронического настроения, которым я защищал от Прохорова свою растерянность и полное невежество в охотничьих делах, не осталось и следа. Я ждал, что, несмотря на все выгоды загонного способа охоты, он не оставит меня одного — ведь это все равно, что бросить не умеющего плавать посреди моря.

   Я не знал и не понимал леса, и поэтому, как только Прохоров оставил меня одного, все пошло колесом. Как только угас шум кустов под его ногами, мне стало ясно, что теперь я по-настоящему один в этой глухой тайге. Куда делись мой юмор и удальство? Один… Совсем один на всем белом свете! «Стой!» — хотелось мне крикнуть своему исчезнувшему товарищу, но вместо этого губы и язык издали что-то хриплое и несуразное. Как просто, оказывается, я попал в западню!..

   Кедры молчаливо стояли вокруг меня, скрывая за своими широкими спинами мое печальное будущее, и от них веяло холодом равнодушия. Сквозь их могучие кроны не видно было неба, и глухо, похоронно шумели их вершины от ветра. Не знаю, сколько простоял я так, не сделав ни шагу. Наконец вспомнил, что у меня ружье, взвел курки и прислонился к кедру — теперь с тыла я защищен. С острой подозрительностью стал я всматриваться в каждый куст впереди себя. Услужливая и коварная память подсказывала мне все, что я вычитал о тигре в книгах, лежа на мягкой и уютной тахте в своей городской квартире. Как я пожалел в эту минуту, что покинул свое безопасное место!.. Какой милой и дорогой показалась мне моя комната с этажеркой книг, с письменным столом и с соседями под боком. Почему я не познакомился ни с одним из них, кроме Прохорова? Наверное, это очень симпатичные люди, с ними я мог бы играть в преферанс или говорить о политике, а вместо этого я тут один — готовый обед для хозяина диких джунглей. Что я с ним могу сделать? Выстрелить в него? Но даже смертельно раненный, он успевает сделать из человека бифштекс. А мне ли попасть в его лоб, когда у меня трясутся руки и подгибаются колени? Триста килограммов в этом чудовище! С двадцатипудовой лошадью лезет он по бурелому, бурого медведя распарывает, как травяной мешок!.. Бесшумной тенью скользит на своих лапах-подушках, размером с мою шляпу… Он крадется по кустам, но не услышишь ни хруста ветвей, ни шороха камышей, ни шелеста травы, ни скрипа снега. Он может появиться за спиной внезапно, как привидение…

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

Я    быстро выглянул из-за ствола кедра. Значит, и спина моя не защищена совсем, если он… Странное оцепенение овладело мной — такого страха я еще никогда не испытывал. Я боялся пошевелиться, чтобы не издать шума и не привлечь внимание своего врага. В том, что он где-то рядом, я уже не сомневался. Как все-таки нехорошо поступил Прохоров: оставил меня одного с дробовиком, а сам ушел с карабином. Ему что! Он всю обойму влепит в тигра за сотню метров. Хотя какая тут может быть «сотня метров», когда в десяти шагах ничего не видно? И потом — царь тайги и к нему может подобраться так, что он не успеет и затвором щелкнуть. Интересно, а он боится? Не похоже: он полез через тайгу, как через свой огород — шумно, уверенно и вряд ли, как я, стоит у кедра и дрожит.

   Внезапно четко заработал мой разум: «Если ты так будешь стоять и дрожать, то наверняка тигр тобой пообедает. Ты не сможешь прицелиться и попасть. Возьми себя в руки. Это единственное, что тебя спасет. Ты привык в городе, что кто-то должен о тебе заботиться и помогать. Здесь никто тебе не поможет, кроме тебя самого. Ты тысячу раз будешь умирать от страха, если сейчас же не победишь его. Оторви спину от кедра и иди. Все равно — ты знаешь — кедр тебя не спасет».

   Я сделал шаг, сучок треснул под ногой громче выстрела; я вздрогнул всем телом, шагнул еще раз, пошатнулся и в каком-то отчаянном ожесточении на свою немощь, на холодную безучастную тайгу двинулся по следу Прохорова. Я забыл все изречения мудрецов, все, чему когда-то учился, я шел в пространство, желая встретить свою судьбу и решить ее раз и навсегда. Вначале за каждым кустом я видел рыжую спину моего тигра. Ему было легко и просто таиться в красно-желтом орешнике, и я ненавидел его за то, что он не выходит открыто на мою тропу, значит, не такой он сильный, если прячется, а я иду открыто и шумно. Моя брезентовая куртка гремела по кустам, как железная. Скоро, рыская по чаще, я потерял след Прохорова, спутав его со своим, и весь день шел с увала на увал, из чащи в чащу. Я даже не чувствовал усталости. Злость на свой страх гнала меня вперед: я не понимал тогда, что во мне рождается мужество. Оно вливалось в меня медленно, по капле, и быстро исчезало, не утоляя жажды веры в себя, в свою силу.Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   Чем дальше я шел, тем темнее становился кедрач, круче и мрачнее скалы, на гранях которых не удержался даже снег. Моему воспаленному взору предстало ущелье с сумеречными тенями. По дну его бежал ручей. Он клокотал на камнях, дымился туманом, и я подумал, что из этого ущелья уже никогда не выберусь. Где-то здесь — первобытный дворец царя тайги, только здесь можно научиться ненавидеть все живое, полюбить одиночество. Все здесь располагало к этому — и мертвые, ядовитые лишайники на черных скалах, и спутанные лианами кедры, похожие на связанных и смирившихся со своей горькой судьбой пленников, и полное безмолвие, нарушаемое лишь бормотанием ручья. Словно далекое воспоминание или сказочный сон, причудился мне у этих мрачных ворот смерти покинутый мной светлый и шумный город, с толпами людей, с огнями ярких ламп на моих рекламах. Я сжал ружье и приготовился к встрече неизбежного.

Мое ухо уловило резкий стук. Что это, треск дерева от мороза или…

   Я попятился, споткнулся, упал — мгновенно вскочил и, злой и яростный, пошел в эту трущобу, не замечая, что колючки кустарника в кровь царапают мое лицо. Об острые камни я разбил ноги, но всё это было неважно. И когда, казалось, я был уже у цели — у логова зверя — страх снова победил меня. Он сковал мои движения как цепью, советовал мне вернуться по своим следам, прижимал спиной к кедру. И лишь усилием другой, незнакомой мне воли я отрывал спину от кедра и шел на те самые кусты, где прятался мой страх — лютый и беспощадный зверь. Обманутый в своих ожиданиях, я обессиленно садился на гнилую, мерзлую валежину и искал глазами очередной ствол кедра, к которому можно было бы прижаться спиной. Глаза мои старались найти в тайге такое место, где было бы побольше света и пожиже чаща. В таком месте легче стрелять. В чаще же я мог наступить на хвост тигра, услышавшего меня за сотни метров, и мог быть разорванным прежде, чем мой рот откроется для крика. Я знал, что тигр любит идти по следу, за спиной человека, и не оглядывался из-за презрения к этой трусливой повадке. Когда же я оглянулся, то неожиданно увидел рыжее пятно, двигавшееся на меня. И если бы это пятно не кашлянуло голосом Прохорова, на котором, я вспомнил, была лисья шапка, то выстрел в упор был бы неизбежным.

   Прохоров странно посмотрел на меня и глухо сказал:

 Убери ружье. Спусти курки. Слышишь, черт бы тебя побрал!

   Когда он разложил костер и обжарил на прутиках куски сала, мое оцепенение прошло, и я с уважением слушал, как он ругает меня за то, что я сошел с лесовозной дороги. Он виртуозно измывался над тем, как я все время крутился вокруг сопки, пересекал свой след, и пришлось ему поэтому весь день не охотиться, а распутывать мои следы. Я вдруг заметил, что у него совсем не сонный взгляд, а подбородок волевой и тяжелый. И я вспомнил, что он был на фронте и давно прошел то, что я только начал понимать в Тигровой пади. Я стал тщательно жевать сало, как это делал Прохоров, и, насытившись, как и он, лег на спину у костра и смотрел в небо, ожидая, когда из тела уйдет усталость. Солнце, невероятно красное, садилось за сопку, и небо над нашими головами было холодное, синее и пустое. Смотреть на это и вспоминать пережитое не хватало сил.

Прохоров, молча куривший, повернулся на бок, придавил окурок сапогом и сказал:

 Может, сделаем последнюю загонку, а? Я пойду вперед, а ты жмись к соевому полю… И не колеси больше, ладно? Выгонишь козлов из орешника. Я их тут, на поле, встречу, а?

   Не ожидая моего согласия, он ушел вправо, в березняк. Я тоже поднялся, взял ружье и, продравшись сквозь кусты, увидел поле. Мне стало спокойно и понятно, что я должен идти вдоль поля и потом встретиться с Прохоровым. Никакого тигра тут нет, а надо искать козлов и стрелять в них, чтобы вернуться в город с добычей. Я вдруг понял, что в руках у меня не палка, а грозное оружие и этого оружия боится все живое, и потому даже тигр прячется и уходит с тропы человека. Мне даже чуточку жаль стало его — слабого, старого и всегда одинокого в этом лесу. Я же был не один — у конца загонки меня ждал Прохоров, мой новый товарищ и друг. Когда поле кончилось и уперлось в лес, я услышал его кашель и догадался, что он кончил охоту, и уже не осторожничал. Я тоже повесил ружье на плечо, закурил и услышал:

 Вылазь!

Я не ответил, и он опять крикнул:

 Выходи! Пора… Проклятое место — даже синиц нет! Чтоб я еще сюда… Эгей! Эй!..

Чтобы не мучить его неизвестностью, я заложил два пальца в рот и, как в детстве, по-разбойничьи, оглушительно свистнул…

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   Только позднее я точно установил, что произошло от этого молодецкого свиста. Из орешника шумно и стремительно выскочил изюбр. Его мощная, мускулистая спина на одно мгновение взлетела между двух старых осин и тут же исчезла в багровом солнце. И от этой захватывающей силы, ломавшей кусты, от ее прочной уверенности в быстроте своих ног, в спасение от смерти — мне вдруг стало легко и радостно; замороженная страхом душа вздохнула свободно, во всю ширь легких, и изменилось мое сознание. Я собственными глазами видел, что жизнь прочно вяжет свои узлы на земле. Эта жизнь горит в мышонке и наливает мускулы изюбра, она цепко сидит в тяжелом теле Прохорова, и теперь, раскованная, разгорается во мне — бесстрашная, ловкая и веселая от горячей крови. Словно пелена упала с моих глаз в эту минуту, и я выстрелил просто так, в воздух, и рассмеялся. Прохоров, подбежавший на выстрел, смотрел на меня с изумлением, как на сумасшедшего. А я схватил его в охапку, повалил на землю, и мы яростно боролись, хохотали оттого, что весь день молчали в лесу и наша охота кончилась.

 Не попал?— спросил он, когда, утомленные борьбой, мы шли обратно на пасеку.

 Попал! Прямо в десятку, — ответил я не ему, а своим недавним мыслям. — Мы еще раз приедем сюда, и ты напрасно сказал, что тут нет ничего живого, даже синиц. Все тут есть, понял? Жизнь тут есть!

 Ну уж дудки! — ответил он. — Больше я сюда ни ногой… У меня времени на пустые экскурсии нет. — При этом он выразительно повертел пальцем у своего виска, глядя на меня. — Может, таким, как ты, «с приветом», тут полезно искать тигров, а мне — без надобности…

   И он сдержал свое слово: больше мы с ним в Тигровой пади вместе ни разу не были. Может быть, тому виной его жена? Она приехала к нему вместе с сыном на другой день после нашей замечательной охоты. Она аккуратно развесила на окнах его комнаты тюлевые шторки, и я видел, как потом Прохоров, сопя и вздыхая, перетаскивал в сарайчик весь свой механический арсенал. То, чего управдом не мог добиться в течение всего года, за один день сделала высокая, строгая и больше ничем не примечательная (для меня, конечно) женщина. На мое приглашение ехать на охоту Прохоров не отвечал, отводил в сторону снова ставшие сонными глаза и однажды, чтобы я уже совсем отвязался от него, грубо сказал:

— Да пошел ты к черту! Ты еще пристрелишь меня там, как куропатку…

   И покраснел при этом. Я догадался, что дело тут не в том случае, когда я принял его за тигра. Он был уже «пристрелян» своей женой наповал. Я перестал ходить к нему в гости, завязал новые знакомства с охотниками из Тигровой пади, куда теперь езжу с удовольствием каждое воскресенье.

Геннадий ГОЛЫШЕВ Тигровая падь

   К сведению тех, кто там не бывал, могу сказать, что в Тигровой пади вот уже тридцать лет не появлялся ни один тигр и туда можно ездить совершенно спокойно, как в городской парк — даже без ружья. Не берите с собой и таблеток для успокоения нервов: поверьте моему опыту, они совершенно не нужны, я их выбросил по дороге в город еще в первое свое крещение в страшной Тигровой пади.

   Сейчас я жалею лишь о том, что нигде, ни за какие деньги нельзя купить хорошую тигровую шкуру. Из-за этого я до сих пор не могу навестить своего врача, так великолепно излечившего меня от всех болезней.

Может быть, вы знаете, где есть такая шкура?

1968 год

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>