Владимир КОЯНТО | videolain

Владимир КОЯНТО

Владимир КОЯНТО. Белая оленуха

Белая оленуха

Рассказ

Прощай, суровый Кыттэп! Прощай, оленуха Машка!

    Оленуха Машка… Никто из пастухов не знает, сколько тебе лет. Ты пришла во второй табун из шестого. Упала как снежинка. С тех пор прошло много лет. Во втором стаде доброе потомство от тебя: много красивых сильных важенок и хоров. Ты водила стадо и знала тропы. Если, бывало, отставал табунчик от основного стада, ты приводила его на место стоянки. В феврале во время браковки оленей зоотехник сказал:

- Старая! Надо ее забить на мясо! — И, словно предчувствуя беду, ты не давалась на кольцо чаута. Зоотехник взял в руки ружье-мелкашку и погнался за тобой.

   Ты хотела жить! Ты ушла в тундру на много дней. И никто из пастухов не стал догонять тебя. В марте ты вернулась в свой родной табун и снова повела его.

- Сильно хотела жить, — говорит Иттек, — оставили. Теперь ей трудно родить. (Пастухи не говорят: телиться, говорят — родить.)

   В день моего приезда оленухе делали операцию. Она родила мертвого олененка, такого же белого, как сама. С черной звездой на лбу. Это был твой последний олененок, Машка. Ты не вставала два дня, пощипывала ягель лежа, с закрытыми глазами. Я долго сидел возле тебя и видел, как из глаз твоих катились крупные слезы. Рядом со мной был Иттек — бригадир.

Какая кровь

В твоих жилах?

Я спросил о тебе

Старика.

Сколько лет тебе,

Машка?

Как струя родника,

Дед запел…

Предо мной

Расступились

Главы Кыттэпа,

Солнце сияло,

Подо мною

Рассошина-речка

Бежала.

Стекленели глаза твои,

Машка,

Слезы струились…

Верить я не хотел,

И теперь я не верю,

Что тогда

На вершине седой

Стекленели глаза твои,

Ты погибала,

Слезы струились —

Плакала ты…

А песня была

О тебе молодой!

   Иттек попросил своего сына Костю принести бубен. На вершине Кыттэпа, словно корявые кустарники, разбрелись олени. Горел костер. Гудел бубен. Я услышал песню о тебе, Машка. Ее пел Иттек. Возможно, сердце старика предчувствовало твою гибель, и он не пел, а скорее всего плакал:

— Ой-ёё! Ой-ёё!

Плачет сердце мое!

Бубен, пой! Бубен, пой!

Старика успокой!

Слушай, внук,

Говорить нелегко,

Песню слушай:

В хребтах, далеко,

Давно это было.

Сколько меток,

Смотри,

На хорее моем?

Их пятнадцать…

В каждой метке

По году.

Злой Курил

Дул в ту зиму:

Дожди, гололед…

Помню день.

Помню час —

В непогоду

В стаде вдруг

Появился сокжой.

А за ним

Оленуха дикая.

Как лебедь бела

И с черной звездой…

Молодого сокжоя

Все кликала.

Дикий был он,

Рогастый, красивый.

Оленух уводил

Домашних,

Позабыв о подруге

Дикой…

Я запомнил

Рев его страшный

И зов ее нежный,

Безликий.

Мы убили сокжоя…

Иначе

Все бы стадо

Увел он в хребты.

По оленям

Олени плачут,

Не теряя

Своей красоты!

И, поплакав,

Она осталась

Доживать с нами

Зиму злую.

А в Каёвьель,

Словно в награду,

Подарила нам

Каюю!

Видишь Кыттэпа

Шапку белую?

Вот такой был

Подарок первый…

Оленуха к весне

Стала смелая,

Вожаком стала в стаде

Верным,

Сколько меток,

Смотри,

На хорее моем?

Их пятнадцать…

В каждой метке

По году…

Плачет сердце мое!

Плачет сердце мое!

Владимир КОЯНТО Белая оленуха

Еще прошло два дня. Вместе с небольшим стадом в сто важенок и столько же оленят я спустился с вершин Кыттэпа.

На вершине жаркие дни сменились сильными и холодными ветрами. Суровый Кыттэп бросал со своих трех вершин колкую, как песок, массу снега. Временами лил короткий дождь. Суровый Кыттэп надел на себя ледяной панцирь. И это в конце мая. Четыре дня дул Курил, нес мокрый снег, который таял и тут же стыл на нашей одежде. Вскоре все стадо покинуло вершину. Там осталась одна оленуха Машка.

- Как же вы посмели оставить ее одну? — упрекал я молодых пастухов Яйлеткана и Кегэппа. — Ведь она погибнет!

- Раз живет пятый день после операции, значит, будет жить, — успокаивали они меня. — Скоро, совсем скоро догонит стадо.

И вот в солнечный день я гляжу в бинокль на суровый Кыттэп, мысленно про­щаюсь с ним. После пурги его вершины серебрятся. На них нет теперь синих жилок проталин — вестников весны. Он весь в снегу.

Я смотрю на Кыттэп и мысленно молю его:

- Сбереги Машку! Она хочет жить! Сильно хочет жить!

Я в последний раз гляжу на Кыттэп, но верю:

- Ты вернешься, оленуха, поведешь свое стадо, а мои друзья пошлют мне те­леграмму о тебе.

1974 год

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован. Обязательные поля отмечены *

Вы можете использовать это HTMLтеги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>